Статьи
25.01.2016 14:45

Сто років родинності

«Самое же страшное было то, что россияне знали, что с нами идут их солдаты (пленные), и уничтожали своих людей вместе с нами. Наверное, в первую очередь пристрелил бы командира, отдавшего такой приказ…»

Слухаючи вражаючу історію бійця добровольчого батальйону МВС «Дніпро-1» Владислава Безпалька, я згадувала епізоди з роману Ґабрієля Ґарсія Маркеса «Сто років самотності». Сюжетні лінії двох родин увесь час конфліктували в моїй уяві.

Герої роману Маркеса грузнуть у складних філософських абстракціях та врешті зникають із лиця землі, залишаючи після себе пусту оболонку, схожу на панцир висохлої комахи. Висновок із книги: людське життя – безглузде і пусте…

Люди з оповіді Владислава, навпаки, сповнені життя і, навіть потрапляючи в ситуації критичної небезпеки та складного морального вибору, вирішують їх на користь любові до ближнього, зберігають почуття власної гідності та крокують шляхами долі, тримаючись за руки, усміхаючись сонцю, дихаючи на повні груди. Людське життя – прекрасне, ніхто не має права зазіхати на нього…

Отже, пам’ятаймо: у людини завжди є два шляхи. Кожен сам собі обирає –котрий.                                                                                                                            

«Сейчас я думаю на русском языке»

 Владислав Безпалько, колишній боєць добровольчого батальйону, а зараз інспектор чергової частини Полку патрульної служби поліції особливого призначення «Дніпро-1», народився в 1976 році в селі на Полтавщині. Закінчив Полтавський національний технічний університет імені Юрія Кондратюка, спеціальність – архітектор-містобудівельник.

«Давайте, я, наверное, дальше буду на русском рассказывать, – раптом зупинив себе на початку розповідіВладислав, і пояснив: – Когда я поступил в университет, попал в русскоязычную среду и сам начал немного изменяться, подстраиваться. Сейчас я думаю на русском языке…».

Гаразд, російська. Тим цікавішим виглядатиме поширений на сході України тип російськомовних українських патріотів, до якого належить Владислав.

Влаштуватись за спеціальністю молодий спеціаліст спочатку й не пробував. Бо на черзі денній було кохання. Майбутню дружину Владислав зустрів у рідному селі – дівчина приїздила в гості до бабусі, а мешкала в Дніпропетровську. Одружились, переїхали в Дніпро. Владислав попросив знайомого допомогти йому з пошуком роботи – будь-якої, хоч охоронцем десь влаштуватися, бо треба було забезпечувати родину. Півтора роки молодий сім’янин працював охоронцем, ще півроку – тілоохоронцем.

«Для психики это очень тяжело, – зізнається Владислав, - жить с пониманием, что в любой момент ты можешь погибнуть, прикрывая собой охраняемого человека».

Врешті Владислав вирішив спробувати сили в дизайні меблів. Паралельно, використовуючи фахові знання, робив перепланування квартир, працював над оформленням інтер’єрів. Робота подобалася. Вирішив заснувати власне підприємство – невеличкий цех із виготовлення меблів. Та криза 2008 року боляче вдарила по дрібному бізнесу. А другий виток економічной скрути, який припав на 2012-2013 роки, змусив узагалі згорнути бізнес та звільнити співробітників.

– Я тогда остался один, – згадує Владислав. – На тот момент на мне «висело» много долгов. Незавершенные проекты приходилось заканчивать самостоятельно: сам я мебель рисовал, сам ее формировал. За этим занятием меня застали события, с которых начался Евромайдан. Многие из моих одногрупников, которые уехали в Киев работать, помогали на Майдане, чай ребятам носили, еду. Свежую информацию из столицы я получал от них.

Я чувствовал, что должен помочь тем, кто стоит там за наши права и свободу, но я также понимал, что если со мной что-то случиться, долги лягут на плечи моих родственников… Словом, до Майдана я не доехал. Я делал мебель и параллельно следил за событиями онлайн. Прямой эфир у меня работал круглосуточно. Февраль. Массовые убийства на Майдане… Никогда не забуду эту картину: мужчина с деревянным щитом идет против вооруженных людей. В него стреляют. Пуля пробила щит и он падает… Я понимал, что это человекгерой. Вера в свою правоту, в справедливость ценностей, которые он защищает, толкала его, безоружного, идти под пули к своей Истине, как Петр шел по воде навстречу Иисусу.

Мой отец, мои бабушка и дедушка воспитывали меня на принципах справедливости и человеческого достоинства. А то, что происходило на Майдане, когда студентов избивали тренированные «дядьки», когда стреляли в безоружных людей, было дико, противоестественно… А потом еще колоссальный обман с Крымом… Ощущение ужасной несправедливости перевернуло мое сознание».

«Говорят, я очень похож на деда»

– Знаю ли я историю своего рода? Да, конечно,  – на моє запитання Владислав відповідає здивовано, бо ми домовлялися, що розмова піде про його громадянську позицію та війну на Донбасі. Але ж позицію людини визначає і родинний досвід, виховання…

 

– Моя прабабушка Евдокия была из панской семьи, – пригадує Влад розповіді своєї бабусі Оксани Григорівни. » Очень красивая, утонченная. Училась в институте благородных девиц. Умела шить, танцевать, правильно держать себя в обществе, грамотно писать. Ее сватали за военного, но она сказала: «Я выйду замуж, когда полюблю». А полюбила она бедного человека, Грыцька-наймита, сироту. Денег купить на свадьбу хороший костюм у него не было. Поэтому пиджак он одолжил у одного знакомого, штаны у другого, ботинки у третьего.

Дед Грыцько был очень высокого роста, хорошо сложен – представительный получился жених. Но на следующий день после свадьбы пришли хозяева вещей и все забрали. По лицу вчерашней панянки, видевшей это разоблачение, текли слезы. А потом она распорола свое красивое платье и стала шить мужу одежду.

У прабабушки и прадедушки было девять дочерей. Любовь, сделавшая панянку беднячкой, спасла ее во время революции. Прабабушку взяли работать в какую-то контору. Перед продразверсткой она предупредила родственников, чтобы прятали продукты, потому что будут забирать. Многие не поверили: «На каких основаниях –забирать?» Позже тем родственникам, кто не спрятал и тем, у кого нашли, приходилось помогать из своих запасов.

В Голодомор все 9 дочерей прабабушки выжили благодаря тому, что много спрятали. А когда запасы закончились, проявляли изобретательность, собирали бурьян, из него пекли лепешки, есть которые можно было только горячими, а когда они остывали, то становились твердыми, как кирпич. Бабушка рассказывала, что прятали даже в дымоходной трубе – подвесили там мешок с зерном и «заготбригада» его не нашла. В 1933-м в селе не осталось никакой живности – поели даже дворовых собак. Но людоедства не было.

Погибла прабабушка во время войны. Русский самолет возвращался на базу, а с боеприпасами на борту садиться нельзя. И они бомбу лишнюю выбросили над селом, в котором уже не было немцев…

Моя бабушка, 1919 г.р., среди девяти сестер была самая старшая. У бабушки два имени. При рождении ее нарекли Оксана, а в селе звали Санькой – поэтому, когда крестьянам выдавали паспорта, записали Александрой.

Бабушка работала дояркой. Окончила 7 классов и, хотя ее мама имела высшее образование, не захотела никуда поступать – слишком много у нее было обязанностей в семье после гибели прабабушки. Младшим сестрам она заменила мать. Бабушка Александра выходила замуж дважды. На первого мужа, который ушел на фронт во время Второй мировой, получила похоронку. С дедом Сергеем познакомилась уже после войны. Говорят, что я на него очень похож характером… - на цьому місці Владислав робить паузу, розпрямляє плечі та сідає на кріслі так, наче готується до оборони. Можливо, так поводився його дід, збираючись розповісти свою непросту історію.

Дід Сергій пройшов Фінську війну, отримав звання капітана. У Другу світову був призначений командиром роти. Під час однієї з операцій зі своїми солдатами потрапив в оточення. Командир змушений був вирішувати моральну дилему: героїчно загинути зі своїми людьми або здатися в полон. Він обрав життя. Згодом, завдяки кмітливості командира, солдати втекли з полону та повернулися до своїх. Але в армії їх зустріли нерадо. Сергія Омеляновича звинувачують у тому, що він – ворожий агент, позбавляють звання та відправляють до штрафбату. У боях він неодноразово доводить відданість Батьківщині, отримує нагороди. Пізніше ветерану війни пропонували повернути звання, але упертий дід відмовився: «Повернете, щоби, як вийде щось не по-вашому, знову забрати?».

«С войны мой дед вернулся рядовым», - цю фразу Владислав вимовляє з гордістю. І це справді перемога, важливіша за звання: потрапивши у лещата «системи», зберегти власну гідність.

– В 1950-м родилась моя мама. С отцом они познакомились в Андреевском сельхозтехникуме… Да, кстати. Я тут много рассказывал о вещах, которые вызывают у меня презрение к советской власти, но, справедливости ради, замечу, что мой отец был парторгом

 «Родство – это в любом случае любовь»

– Отец – это человек, с которым я делюсь всеми важными событиями, которые у меня происходят, – коли Владислав розповідає про батька, здається, що його голос випромінює матеріальне тепло, в очах – усмішка. –  Я знаю, что на каждый мой вопрос он ответит: «Сын, тебе решать». Но может дать совет. Когда я приехал к нему сказать, что решил поступить в батальон «Днепр-1», он это почувствовал и с порога меня спросил: «Ты хоть в «Днепр-1» не собираешься?»  Я говорю: «Да, собираюсь».

Мне очень повезло с семьей. Я вырос в атмосфере добра. У моей бабушки были прекрасные отношения со всеми 8-ю сестрами, они постоянно переписывались, созванивались. На праздники все собирались вместе – смех, песни, домашний театр… Хоть я и не имею никакого отношения к иудейству, мне кажется, что семья – это звезда Давида. Два скрещенных треугольника, где каждый лучик – это член семьи: мама, папа и их родители. А в центре преломления всех этих отношений, родственной любви – ребенок. Он все видит, все впитывает: как общаются мама и папа, как они относятся к родителям своим и родителям друг друга… Это прекрасно. Ребенка обязательно нужно воспитывать вшестером.

Я считаю, что родственные узы – это всегда любовь. Хотя сохранить ее бывает очень трудно. Сейчас разговор моей мамы с ее сестрой, которая живет в России, обычно начинается так: «Не о политике? Не о политике. О, тогда расскажи мне…» А вот мои двоюродные сестра и брат, живущие в Москве, считают нас «хунтой» и «карателями», меня называют «бандеровцем». Они верят, что мы бомбили мирное население Донбасса, убивали за инакомыслие, что мы воюем за Порошенко… Я с ними уже не общаюсь год. Я долго пробовал достучаться до их разума: «Выслушайте сначала меня, а потом, зная то, что я видел своими глазами, посмотрите телевизор».

Но они меня не слышат: с их обществом проведена большая целенаправленная работа. Уже много лет в российских СМИ делается упор на то, что в Украине возрождаются памятники УПА, мол, фашизм в нашей стране процветает… Если бы брату и сестре заранее не «промыли мозги», они бы восприняли мои аргументы.

С моим родным братом мы тоже были в политической оппозиции. Он голосовал за Януковича. Про Майдан говорил, что это большая ошибка. Называл нас «майданутыми». Перед 9 мая мы с братом сильно поругались, и эта ссора чуть не нарушила наше семейное правило быть друг за дружку. Он хотел одеть «колорадскую» ленточку, говорил, что это дань памяти деда, который воевал за ту страну. А я отвечал, что сейчас это не дань памяти, а приглашение для России. После того разговора мы дня четыре не общались, хотя обычно каждый день созваниваемся. Потом мы помирились. Брат одел красный мак.

Когда началась война на Донбассе, все события брат переживал на фоне того, что я там – на фронте. А после ранения, когда меня вывезли из реанимации в больнице им.Мечникова и я уже мог понимать, кто ко мне в гости пришел, брат сказал: «Давай купим поросенка, назовем Мотороллой, и ты его прирежешь». Он до сих пор хранит мои смс-ки, которые я ему присылал с войны. Конечно, он больше родственник, чем политический оппонент. А родство – это всегда любовь. И мне абсолютно все равно, за кого он будет голосовать – это его право.

 «Мы понимали, что жить нам осталось чуть-чуть»

– Владиславе, розкажіть про обставини свого поранення.

– 1 мая я написал заявление на вступление в «Днепр-1», а 14 мая мы уже охраняли на Донбассе избирательный округ, там ожидались провокации. Мы должны были сопровождать «скрыньки» с бюллетенями, потому что члены избирательных комиссий боялись их везти. Потом мы вместе с батальоном «Азов» освобождали Мариуполь… Потом был Иловайск…

– О, ви були під Іловайськом! Тоді скажіть спочатку, в чому причина тієї трагедії?

– Когда нас отправляли в Иловайск, мы были всем обеспечены – бронежилетами, касками, боекомплектом. Но сил для штурма укрепленного боевиками города было выделено мало. Да и не готовы были морально ВСУ к столкновению с превосходящим численностью противником. Нам отдали приказ, и мы пошли на штурм блокпоста в укрепрайоне с гордо поднятыми подбородками. В первом бою потеряли двух человек убитыми и 7 раненными. На следующий день снова штурм, и на третий… Мы все были страшно уставшие, многие получили контузии. Наш командир Юрий Береза сказал: «Ребята, кто понимает, что дальше идти не может, выйдите из строя». Вышло несколько человек. А мы пошли дальше…

Мы заняли позицию в городе и приступили к своим прямым обязанностям как спецподразделение милиции особого назначения – начали зачистку кварталов. Нас было мало. Мы сразу же оказались в окружении. Зачищаем-зачищаем, перешли на новое место, а они на оставленные нами позиции вернулись и нас выбивают. Мы заняли железнодорожную станцию, но наши войска из ВСУ не знали об этом и стали «насыпать» с другой стороны. Когда, наконец, докричались до них, они: «Ой! Извините…»

Не дождавшись подкрепления, 26-го мы отошли с той станции к месту дислокации других наших подразделений. Но и это место уже полностью простреливалось вражескими минометами. Приходилось больше прятаться, чем отстреливаться…  С севера и с востока мы были в плотном кольце – не прорваться. А позади нас находилось небольшое укрепление  – возможность уйти. Но был приказ – ждать. Кто его отдавал – не знаю. Мы ждали, а в это время подходили «заблудившиеся» войска из России. Кстати, это наши ребята из «Днепр-1» и батальона «Донбасс» взяли в плен десантников из РФ. 

Вечером 28-го нам сказали, что «можно уходить, но только сложив оружие, полностью оставив свою технику»… Мы понимали, что выходить без оружия – будет еще хуже. Так, в случае атаки, сможем хоть какой-то бой вести. Было решено выходить так, как есть. Утром 29-го в 6:00 часов мы двинулись.

Выходим. Первое кольцо окружения нас пропустило, а второе начало обстреливать. Наша группа выезжала на зеленой бронированной машине (как у «Приватбанка», но без символики банка). Пули насквозь прошивали машину, она заглохла. Мы ее толкаем… Рядом пули летят, скрежет металла… Возле нас проезжал МТЛБ (бронированный транспортировщик), мы запрыгнули наверх – во внутреннем отсеке, рассчитанном на 9 мест, уже было 15 человек.

По нас стреляли очередью разрывных пуль из посадки. Убило одного парня и командира нашего подразделения, который возле меня сидел. Получается, что он меня собой прикрыл… – Владислав на кілька секунд затамував подих і прикрив очі: коли доля, обираючи між твоїм та життям іншої людини, залишає жити тебе, це непросте переживання і це… відповідальність. Одразу приходить думка: доля зберегла мене, але для чого? Для якої місії?

– …Врачи рассказывали, что часть его костей застряли во мне вместе с осколками, – видихнув мій співрозмовник. Але в цей момент уже ніхто би не сказав, що чоловік пригадує тонкий момент проходження по межі буття і небуття. Розповідь його побігла далі, упевнено, мов життя, яке не робить пауз для перепочинку: – Приклад моего автомата, которым я прикрывался, разбило вдребезги. Мою ногу и руку обсыпало осколками, вырвало мышцу на предплечье. Из 8 человек, которые сидели со мной на МТЛБ, только 3 человека остались нераненными.

– Самое же страшное, – Владислав знизав плечима, немов відганяв настирливу думку, было то, что россияне знали, что с нами идут их солдаты (военнопленные) и уничтожали своих людей вместе с нами. Не представляю, как бы я смог стрелять в колонну, понимая, что там наши. Наверное, в первую очередь пристрелил бы командира, отдавшего такой приказ…

Що було далі?

– Заехав в посадку, МТЛБ остановился. Мы спустились и начали отползать. К машине подходили российские войска. Они давали контрольные выстрелы, чтобы понять – будем ли мы огрызаться? Мы были уже метрах в 200-х. Мы слышали их голоса. В это время над головой пронеслись два наших штурмовика и дали залп. Это ужаснейшее состояние, когда над тобой пролетает самолет и ты ожидаешь, что сейчас он (свой!) по тебе бахнет – пилоты ведь не знали, где мы залегли. Но «крылатые» ударили правильно. Потом зашли на второй круг – еще немножко отсечь противника. Но их сбили. Один пилот катапультировался. Второй дотянул подбитым самолетом до базы. Оба живы – мы выясняли. Они выстрелили всего два раза… а за это время мы успели отойти.

– Війна – це місце, де розкривається справжня сутність людини. Скажіть, чи були ви свідком подвигу?

– Да, был. До ночи мы пролежали в посадке. 12 человек, которые ехали внутри МТЛБ и остались неповрежденными, собрались, пошептались между собой и сказали нам: «Ребята, извините, но мы пошли». И ушли. А мы остались: 6 человек нераненных, 2 лежачих, 2 полуползущих и 2 хромающих. Мою рану на руке посыпали кровоостанавливающим порошком, сложили разорванные мышцы и забинтовали. Благодаря тому, что Паша вырезал мне костыль из ветки, я мог передвигаться сам… О! Я вам не сказал о главном  – на войне я приобрел брата, который спас мне жизнь. Его зовут Павел. Мы подружились в марте 2014-го, когда стояли на блокпосту на въезде в Таромское – проверяли машины, чтобы не пустить в Днепр вооруженных «гастролеров». Знакомые нас с Пашей путают – мы даже внешне очень похожи.

Как мы шли? 4 человека несли вперед одни носилки, потом возвращались за вторыми. Потом подтягивали тех, что на четвереньках ползли (у одного ступню оторвало, а у второго были прострелены ноги)… Никогда не думал, что смогу так породниться с абсолютно чужими людьми, как я породнился с Пашей и остальными 5-ю ребятами. Их тоже дома ждали дети, жены, но они не бросили нас. Я считаю, что это – и есть настоящий подвиг. Когда, рискуя собой, человек спасает другого человека.

Всю ночь с 29-го на 30-е мы шли. День, 30-е, мы отлежались в посадочке. Слышали, что рядом по посадкам идет зачистка – сепаратисты собирали раненных, чтобы взять в плен, но в нашу посадку не заглядывали.

Ночь с 30-го на 31-е мы опять ползли. Мобилки у нас давно сели, никто не знал, что мы живы и где находимся. По мере того, как мы продвигались, нацгвардия, которая прибыла, чтобы обеспечить нам прикрытие, отходила… Мы перебрались через железнодорожную ветку, там рядом городок – Комсомольское. Утром 31 числа мы уже были невероятно уставшие, особенно ребята, которые тянули раненных. Один говорит: «Я пошел в Комсомольское – транспорт найду. Дальше мы уже не понесем – нет сил». Двое суток без воды. Без пищи. Он ушел, и не вернулся – попал в плен.

А мы лежим, хочется курить. Я беру травинку, поджигаю и начинаю курить. А кто-то рядом лежит: «Ты куришь? У тебя есть?» Говорю: «Есть. Дать тебе?» «Конечно, давай!»  Я вырываю клок травы: «На!» Посмеялись. Мы понимали, что жить осталось чуть-чуть и хотели насладиться моментами, пока мы еще в сознании, при своем уме. Не хотелось умирать так глупо: не во время штурма, не прикрыв собою ребенка или товарища, а из-за обмана. Когда сказали: «Выходи, мы тебя не тронем» и пристрелили. Мы ведь ехали с оружием вверх.

Мысленно я прощался со своими родными, близкими. Сильно начал тогда молиться. Даже не во спасение. Пытался попросить прощения за грехи, которых не сумел избежать…

Потом в Комсомольское пошли еще два человека – они тоже попали в плен. Потом пошли Паша с Вовой (медбратом), но уже не в город, а в противоположную сторону – «голосовать» на дороге, и через полчаса приехали к нам через поле на белых «Жигулях». Привезли немного воды. Погрузили в машину самых тяжелых – 2-х лежачих и 2-х, которые на четвереньках ползли. И местный водитель повез их в больницу.

А мы еще 8 км до переезда шли пешком. Ребята пробовали меня понести, но у меня все так болело, невозможно дотронуться. Потом Паша с Вовой поймали таксиста и предложили ему пачку денег, но он сказал: «Денег не надо, я помогу, чем смогу». А денег давали тысяч 10, не меньше. Он нас довез до Раздольного, а там уже наши гвардейцы стояли. Водитель развернулся: «Ну все, вам удачи! Давайте, выживайте!» И ухал в сторону своего оккупированного города.

 «Меня спасла теща»

– Владиславе, ті поранені, яких повіз місцевий водій, вижили?

– Да. И те ребята, что в плен попали, тоже вернулись. Теперь мы все работаем одной командой в дежурной части ППСПОП "Дніпро-1".

– А що було далі з вами?

– Вечером 31-го в Розовке (Дон.область) мне сделали первую операцию. 1-го на вертолете перевезли в Днепр, в больницу им. Мечникова. Моя бывшая теща работает зам.заведующей в приемном покое. Она случайно услышала мою фамилию и была в шоке: три года назад мы с первой женой развелись и, хоть мы и поддерживаем родственные отношения, они не знали, что я воевал. Теща посмотрела анализ крови и не поверила: гемоглобин 53! Рядом со мной лежал худой и щуплый паренек, у которого гемоглобин был 80. Перепутали? Сделали повторный анализ – так и есть.

А тем временем в больнице ожидалось прибытие Яценюка. Все на стреме, ждут. Пока бы они вокруг большого начальства танцевали, оперировать уже было бы нечего. Но тут пришла теща: «Этого парня на операцию. Немедленно! Переливание крови…» Меня везут. По коридору идет Яценюк, везде заглядывает, а медсестра меня завозит в операционную и у него перед носом дверью – хрясь!

Заштопали меня очень хорошо. Все операции – бесплатно. Но общий наркоз был уже второй за сутки. Отходил я от него два дня. Моя вторая жена Маша, которая сидела со мной, говорила: «Ты такое чудил! Всякие интересные истории рассказывал. И главное – всех вокруг, весь мир любил».

«Я люблю риск, экстремальные виды спорта. Возможность контролировать страх приносит мне удовольствие. Я чувствую, что нашел себя. Работая в милиции, я приношу пользу себе, Отечеству, семье. Будем честно нести службу, пытаться изменить этот мир, страну, которую мы защищали, – каже Владислав, і за цими словами, схожими на велику крапку в кінці його напруженої розповіді, відчувається довгий шлях до себе, скраплений кров’ю, переплетений сумнівами складних життєвих обставин та осяяний споконвічною предківською вірою в справедливість».

Ірина Рева, «Інститут Олександра Поля»

2620